Историко-культурный и краеведческий сайт «Бежецкий край»

logo_GL 3-ist imena kultura alm media

«Уважение к минувшему – вот черта, отличающая образованность от дикости» (А.С. Пушкин)


Новиков Андрей — Рассказы Часть 1

@ Интернет публикация сайта «Бежецкий край», 2015 год.


Новиков А.В.

Андрей НОВИКОВ

Член Союза писателей России

 
 

РАССКАЗЫ

Часть 1

 
 
 
 
 
 
 

Барин Камаля

Образование у Сашки Камалина, или, как его метко прозвали в народе — барин Камаля, было всего два класса церковно-приходской школы. Но цепким крестьянским умом и природной хитростью умудрился Сашка выбиться в большие начальники – заведовал районной заготконторой по приемке скота. Закупая скот на подворьях колхозников, сам на глаз определял вес и цену животного, а потому для личного обогащения у Камаля были огромные возможности. А куда было колхозникам деваться, коли заготконтора в районе была всего одна. И жалобы на него писали, да бесполезно. Плохо становилось только жалобщикам – скот Камаля у них больше не принимал. Все у него было, что называется, «схвачено»: и милиция, и прокуратура, и прочее высокое начальство.

Камаля колесил по району на газогенераторном грузовике, который, вместо дефицитного тогда бензина, работал на дровах и торфе. Грузовик был неуклюж, словно большой самовар, к его боку приделан и дымил нещадно самоварной трубой.

Приедет Камаля, определит вес скота в пудах на глаз и возражений не принимает:

— Не хотите, не сдавайте, ведите назад домой.

Точно так же обращался Камаля с колхозным скотом, чуть что, пенял председателю колхоза:

— Эво, какие у тебя в хозяйстве коровы тощие, гляди, пропесочат по партийной линии.
И замолкал любой председатель колхоза. Борт грузовика открывали, делали мостки из досок, скот загоняли в кузов и грузовик с двигателям, топившемся березовыми чурками, нещадно дымя и тарахтя, скрывался за околицей.

В одном из колхозов принял Камаля на колбасный убой одноглазого старого мерина. Местные ребята на сей счет сочинили едкую политическую частушку:

— Как в Никулинском колхозе, закололи мерина, три недели мясо ели – поминали Ленина!

Разгневанный Камаля, строго предупредил шутников:

— Я в райком партии заявлю и вас в острог упеку, ежели еще раз про мерина услышу!

Полученные за счет сдачи скота в районе деньги, Камаля для расчета с колхозами и населением привозил уже на собственной подводе. Сидел он верхом на большом сундуке, в котором вез водку, колбасу и копченую рыбу.

Пусть он и обирал народ, но и угощал его щедро. Приезжал Камаля пьяный, порой в дороге засыпал, но всегда целиком доверял свою жизнь верной и умной рыжей кобыле, по кличке Лиса.

Колхозники, едва завидев подводу Камаля, бежали на ферму всей артелью. Гуляли с Камалей до утра, порой приползая домой буквально на корячках.

Была у барина Камаля единственная дочь – Тамара. Жену пьяный Камаля застал в молодости с любовником и засек кнутом до смерти прямо на улице, на глазах у всей деревни. Ему все сошло с рук, в свидетели никто не пошел.

Дочь Камаля устроил на учебу в железнодорожный техникум, а после «пробил» кровиночке теплое местечко начальника на местной железнодорожной станции. Когда Тамара собралась замуж, купил молодой семье в подарок кооперативную квартиру, а зятю – автомобиль «Волга».

В родную деревню барыня Камалиха приезжала в отпуск, и это было самым важным событием. Посмотреть на богатую Камалиху в магазине собирались все местные девки и бабы. У Камалихи была великолепная фигура, облаченная обязательно в дорогое платье, отличные импортные туфли на ножках, а на руках браслеты и на каждом пальце по нескольку золотых колец и перстней, а уши украшали крупные бриллиантовые серьги.

Она ходила в магазин, что называется, себя народу показать, накупала коньяка, буженины и дорогой колбасы. Одно было нехорошо, никак Тамара не могла мужу ребенка родить, все время случались у нее выкидыши.

Денег для дочери Камаля не жалел и посылал немеряно, порой чемоданами. Разумеется не почтой, а с доверенным человеком, шофером грузовика Гришкой Матвеевым. Гришка был целиком в кулаке у Камаля, он в свое время спас шофера от наказания за совершенное преступление. Пьяный Гришка задавил школьника. Впрочем, Гришка на жизнь и работу под началом барина Камаля не жаловался и как сыр в масле катался.

Но однажды, возвращаясь с деньгами и угощением из райцентра, пьяный барин Камаля угодил в сильный мороз. Не подвела его умная кобыла Лиса, только подвезла к дому уже окоченевшее тело. Пересох денежный ручеек, запила от тоски бездетная барыня Камалиха. С поста начальника вокзала ее понизили за пьянку до стрелочницы, после и вовсе с работы уволили. А тут и муж загулял, умудрился определить ее в ЛТП на лечение, переоформил втихаря кооперативную квартиру на себя, продал и укатил в неизвестном направлении на подаренной тестем «Волге». Вернулась из ЛТП барыня Камалиха в пустой родительский дом нищей и больной туберкулезом. От алкоголизма в ЛТП ее, конечно, не вылечили, а вот туберкулезом наградили.

Еще года два ходила Камалиха по местным алкашам и клянчила выпивку. Поселился у нее сожитель — бывший зэк. Бил он Тамару нещадно кирзовыми сапогами. Черную, избитую, голую барыню Камалиху часто на улицу выбрасывал. А как-то выпила Тамара припасенную зэком на утро чекушку и, разгневанный сожитель двинул Камалиху в висок попавшимся под руку обломком старого чугунного утюга. Протрезвев окончательно, отнес бездыханное тело барыни Камалихи на ферму и утопил в огромной навозной яме. Сожитель ударился в бега, поймали его только через несколько лет в Казахстане. Где он спрятал тело Тамары преступник рассказал, да вот беда, сколько эту яму не копали, труп барыни Камалихи так и не нашли.

 
 

Журавль у дороги

Огромного, деревянного журавля на въезде в деревню бывший председатель колхоза «Светлый путь» Тимофей Ильич мастерил целый год. Птица получилась строгих пропорций, ладно и просто скроенной по исполнению и замыслу, высотой с трехэтажный дом и серебрилась неокрашенным деревом. Колхоз «Светлый путь», несмотря на оптимистическое название, давно приказал долго жить и стоял на берегу Дона с разрушенными коровниками и покосившимися домами. Тимофей Ильич, от своего многолетнего председательства никакого богатства не нажил. Даже при разделе колхозного имущества, он взял себе только стареньких грузовик, который сиротливо стоял у дома на спущенных лысых шинах, да еще ему достался велосипед, на котором пожилой человек ездил на рыбалку и в магазин. А вот Журавль стал приметой и гордостью всего района. На дивную деревянную птицу приезжали посмотреть даже столичные журналисты. Встречал Тимофей Ильич любознательных деятелей пера так:

— Ты у меня был?

— Нет,

— Ну, тогда заходи.

Вначале журналиста хлебосольный Тимофей Ильич кормил и поил, а после просил с ним спеть под гармонику. Этот популярный инструмент мастер не только коллекционировал всю жизнь, но и сам изготавливал. Сыграв перебор, Тимофей Ильич назидательно замечал:

— Самое сложное правильно «отковать» у гармоники из латуни голоса!

Мастером Тимофей Ильич, конечно, не родился. Большую часть жизни он шоферил, за баранку грузовика сел в голодном сорок седьмом году.

— На фронт я не попал, возрастом не вышел, но знаешь, как я работал после войны? — вопрошал он у журналиста и сам себе отвечал: — По двенадцать часов за баранкой, а еды не было тогда. Положу в карман пригоршню квашеной капусты – на целый день!

Служил Тимофей Ильич в армии на аэродроме и здесь умелец прославился. Изготовил командиру части ванную из того, что нашел — оцинкованного кровельного железа. Но ванная получилась знатная, двухместная, не хуже чем показывают в американских фильмах. Парился в ней полковник с ветряной прапорщицей – телефонисткой, а поощрил рукастого солдата именными часами и отпуском на родину.

Председателей колхоза выбрали Тимофея Ильича накануне перестройки, он не особенно хотел идти на эту хлопотную должность, ибо уже разменивал шестой десяток жизни. Так хлебнул Тимофей Ильич и оголтелой антиалкогольной компании, несуразной гласности. Особенно раздражало его слово «мышленье» из уст главного перестройщика. Тимофей Ильич на этом слово выключал телевизор приговаривая:

— Так тебя бы и двинул в лоб, Мишка – меченный.

Он точно знал и чувствовал, что идет к очередной беде — плутовской демократии, окончательно разрушившей колхоз – миллионер.
Особенно было ему обидно, когда заезжий демократический агитатор, обозвал Тимофея Ильича «партократом». При этом гость чванливо стоял перед ним и тщательно обрабатывал пилочкой для ногтей свои холеные пальцы.

Смотрел на него председатель растерянным взглядом и вспоминал, как с пятилетнего возраста пас гусей, в девять лет уже самостоятельно запрягал лошадь, а в четырнадцать уже встал к станку на эвакуированном заводе.

«Какой я тебе, перестроечная шельма, партократ!», — вслух подумал Тимофей Ильич, — ты даже не представляешь, как в жизни работать нужно, у меня с тридцати лет, от труда контракрура рук…»

Когда Тимофей Ильич все же вышел на пенсию, то решил окончательно посвятить себя любимому занятию – работе по дереву. За этот год бывший председатель успел многое – превратить свой небольшой дом в изящную резную шкатулку, сплошь украшенную балясинами точеными на списанном токарном станке. А на самом коньке крыши водрузил деревянный самолет, пропеллер которого вращал ветер. Как говорил деревенским мастер, самолет он сделал в память о службе в авиации. По этому неожиданному увлечению, можно сказать, по художественному поводу у Тимофея Ильича возник небольшой семейный конфликт, когда благоверная в сердцах воскликнула:

— Да замахал ты своими точенками всю семью!

Но Тимофей Ильич не унимался и следующим творением стал фонтан у дома. С фонтаном вышла и вовсе курьезная история, когда безобидное водометное сооружение вдруг запретил начальник местного ГИБДД. По его уверениям, фонтан отвлекал внимание проезжающих по деревне водителей и создавал аварийную обстановку. Однако Тимофей Ильич, обжаловал суровое решение районного гаишника у губернатора области. Высокий начальник уже был наслышан о знаменитом деревянном журавле и народного умельца принял.

— Начальник ГИБДД утверждает, — серьезно начал разговор губернатор, — что в твоем фонтане рыбы прыгают и водителей на дороге отвлекают.

— Это правда, — согласился Тимофей Ильич, — но ведь нет такого закона, чтобы фонтан запретить, за воду я исправно плачу.

— Только в толк не возьму, почему у тебя рыбы прыгают? — допытывался губернатор.

— А я воду в фонтане чуть закоротил, — лукаво признался Тимофей Ильич.

— Ладно, — захохотал губернатор, — фонтан я разрешу, но рыбу электричеством больше не бей, а то, выходит, прав гаишник, говорит, что на твоих прыгающих рыб шоферы шеи выворачивают!

Эта радость с разрешением вновь запустить фонтан, оказалась последней в жизни Тимофея Ильича. Выходя из кабинета губернатора, он еще не знал, что болен раком. Прожил бывший председатель всего три месяца, саркома развивается быстро. Давно нет в живых народного мастера, а вот его деревянный журавль все также стоит у дороги на въезде в село и все также благодарно вспоминают бывшего председателя его земляки.

 
 

Веселые вечера

Во время Святок в деревне проходили веселые вечера. Было это, по живописным воспоминаниям моей матушки в сталинские времена. В ту пору, еще не во всех деревнях работали клубы, и для гулянья молодежи выбирали самую большую избу-пятистенок. Из избы все убирали, а под потолок вешали четыре большие шести линейные керосиновые лампы, которые могли гореть всю ночь. Вокруг стен ставили лавки, для зрителей или, как тогда говорили, «смотрин», за русской печкой делали загородку для баб и старух, как в хлеву для телят.

На веселые вечера со всей округи приезжали на санях девки и ребята. Пахло тулупами, свежим сеном. Девки, брали с собой трофейные наряды, которые их отцы привезли из побежденной Германии и туфли на деревянных каблуках. Надевали праздничное платье уже в избе. А парни заходили в горницу в хромовых сапогах гармошкой, кто и в галифе, в розовых рубашках с воротом «апаше». И обязательно кудрявую голову украшала фуражка-восьми клинка, а то и кубанка с красным околышем.

Веселье начиналось так: собирались два гармониста с «хромками», чтобы музыка не прерывалась, даже если один гармонист устал. Главный гармонист сидел под образами в переднем углу. Он был первый парень на деревне, хоть рябой, хоть косой. Хороших гармонистов было мало и они часто куражились, приходилось долго упрашивать. Хотя на гармониках играли многие, но только, как говориться, «запрягу да выпрягу».

Начиналась пляска с пары бойких девок. Плясали по очереди, но все собравшиеся должны были свое отплясать. Гармонисту заказывали музыку к танцу. Кто «соломушку», кто «скобаря», кто «семеновну», а те девки, которые дробить каблуками не у мели, а только ногами шаркали, заказывали гармонисту «простенького». Бабы и старухи в своей телячьей загородке у печки лузгали семечки и смачно комментировали:

— Вон как дробит, мля, только пол трещит!

Обсуждали бабы у кого какие туфли, платки, шали. В платке – бедная, в шали побогаче, а в шале с кистями, да расписными маками и в фельдиперцевых чулках – натуральная барыня. Да юбку такая барыня в пляске обязательно подымет, чтобы всем модные синие панталоны с начесом показать. А бабы все замечают:

— Это у нее батька в район ноне ездил, чулки и панталоны с ярмарки привез. Да булок с маком, гляньте, как с булок у нее жопенка округлилась…

Ребята и девки сидели на лавках напротив друг друга и выглядывали себе пару. Когда девки отпляшут, начинали плясать ребята. В основном дробили «скобаря».
Среди всех парней выделялся Ленька Левушкин. Он свою пляску начинал с акробатического номера: делал три колеса по всей избе под общее визжание девок, баб и старух:

— Ой, какой Ленька увертливый!

Закончит Ленька по избе колесить, топнет ногой и запоет:

— Я пойду и попляшу, а медали липают, я люблю, как девки пляшут только сиськи дрыгают.

Следом выходил плясать в морской фуражке чудаковатый, с вечно открытым ртом Ванька Степкин. Бабы одобрительно гудели:

— Глядите, Ванька петухом пошел!

А Ванька в самый раж вошел:

— Хочешь задницей свищи, а меня заели вши, почему заели вши? В бане год не паривши.

Стоит гогот по всей избе до двух часов ночи.

Случались и недоразумения, когда на гулянье заглядывали уже женатые парни. Пришел на веселые вечера женатый гармонист Витька Садиков с женой Нюшей. А на гулянье городская девушка Галина оказалась, к бабушке погостить из ремеслухи приехала. Пригласил Витька Галину вначале на вальс, а затем на фокстрот. Ох и ладно они станцевали, этой паре даже аплодировали. Только хватились, а жены Нюши уже в избе нет, приревновала, значит и убежала. Стали искать всей деревней и нашли на Костином логу. Из петли еле успели достать. Нюша от ревности пыталась повеситься на осинке. После бабы вокруг Нюшиной избы с иконами ходили, молодую семью от городской лярвы «отливали».

Но такое, происходило, конечно, не часто. После двух ночи девки шли переодеваться в другие платья, называлось это «передевка», а часть девок переодевалась парнями. Девок в это время кормили местные и давали самогоночки или деревенского пива из чайника для «храбрости». И тут начиналось уже другое веселье. Девки, которые переодевались парнями, начинали петь похабные частушки. Чем похабнее, тем лучше. Посреди избы ставили скамейку и выбирали «вожака» с широким солдатским ремнем в руках. Парень выглядывал себе девку, подходил и садился к ней на колени, одной рукой за шею обнимал, а другой начинал груди щупать. А если девка была «супротив», как замечали бабы и старухи, девку «вожак» должен был отвести в сторонку и отхлопать по заднице солдатским ремнем.

Часто веселье заканчивалось дракой. Драку с приезжими, как правило, затевал местный трусливый горбатенький парень Колька Гоголь, вбегал в избу с колом, рвал на себе рубаху и кричал:

— Ребята, наших бьют!

В избе и на улице начиналась потасовка. Девки и бабы разбегались с воплями, а парни шли стенка на стенку. На веселые вечера приходила молодежь с цепями от комбайнов, финками.

Но драку начинали с кулаков и колов. Отчаянно трещали окрестные изгороди. Удивительно, лежачего никогда не били, и никогда дело не доходило до смертоубийства. Заденут, бывало финкой паренька, а правило было в живот и грудь ножом не бить и бабы истошно кричат:

— Девки, ссыте на него, ссыте! Дунька, ты посмелее, поссы на рану ему, поссы, да ссы побольше, чтобы заражения крови не было!

Подымет смелая Дунька подол и давай на рану увечному журчать, под одобрительное оханье, чтобы быстрей порез заживал.

Передерутся на улице, а после давай мириться, брататься, целоваться и дальше выпивать. И опять пляски до шести утра. Иногда на этих вечерах выбирали себе девку в жены. Даже силой увозили, выведут из избы, завернут в тулуп и в сани. А если сбежит по дороге, девка все равно считалась уже опозоренной.

На следующий день веселые вечера устраивались в другой деревне. И так было со Святок до Крещения. Разговоры об этих веселых вечерах бабы вели аж до Масленицы. А как иначе? Ведь интересно, кто на ком женился, кто в какую историю на гулянье попал.

 
 

Дядя Запуперя

Жил дядя Запуперя в старой бане, дом родной сестре отдал, а что было делать, сестру муж-алкоголик выгнал из городской квартиры с двумя ребятишками. А почему его Запуперей по-уличному звали, есть на то своя легенда. Рассказывают, при рождении бабка-повитуха ему каким-то необычным узлом пуп завязала.

Был у Запупери единственный друг – кот Бублик. Много лет они вместе прожили, долгими вечерами на соломенном матрасе лежали и по старенькому радиоприемнику политику слушали. Любил дядя Запуперя политику, а кого политика в деревне интересует? Одного кота Бублика, единственного в деревне трезвого собеседника.

Лет пятнадцать кот Бублик политику Запупери внимательно слушал. Но велик ли век кота? Постарел Бублик и оглох. Решил Запуперя, что негоже коту в этой жизни от старости мучиться, и задумал он Бублика утопить.

Посадил он кота в сетку из-под картошки, взвалил на плечо и пошел на пруд. Бросил он сетку с котом в пруд, смотрит, Бублик в сетке барахтается и натуральные слезы у кота текут.

Тут сам Запуперя от горя заплакал, вспомнил, как с Бубликом на этот пруд многие годы ходил ротанов ловить, схватил палку на берегу, подцепил сетку с котом и вытащил – пусть Бублик и дальше живет.

Пошел Запуперя к сестре с мокрым котом и рассказал эту трогательную историю. Одобрила сестра Запуперин поступок, хорошей приметой назвала. И как в воду того пруда мудро заглянула, вскорости пришла к одинокому Запупере большая любовь.

Купила дом в деревне круглолицая горожанка Наденька. Дом на внешний вид добротным казался, а вот изнутри гнилым был – месяца не прошло упали перевод и потолок, чудом Наденьке на голову не обрушился.

Пошла она по деревне мастера искать, зубы у Наденьки золотые, лицо как луна в полнолуние, словом, по меркам Запупери – просто красавица и мечта всей жизни. Стоит Наденька с сынком Димой перед Запуперей и говорит:

— Дима, давай Ивана Васильевича к себе жить примем, костюм ему купим с галстуком и зубы вставим.

Тут вовсе сомлел Запуперя, ведь по имени-отчеству его никто никогда не называл.

Только сынок Наденькин, Дима, смотрит на Запуперю из-подлобья, носом шмыгает:

— А батько мы куда денем?

Стал Запуперя Наденькин дом поправлять, потолок поднял, а Наденька уж просит баню поставить и штакетник.

А где стройматериалы взять? Племянник на гараж стройматериалы припас, так пришлось их в дело пустить. Хорошо, что племянник в отъезде был. Строит Запуперя Наденьке баню, а она возьми и загуляй.

Приходит Запуперя к сестре жаловаться:

— Валя, никого так в жизни не любил, увидел-сердце защемило, — со слезами на глазах жалуется Запуперя.

А сестра ситуацию поняла, но решила не вмешиваться, дескать, пусть сам разберется, и говорит брату:

— Ну, что ж, любовь бывает и поздняя.

А Наденька брачное объявление дала. Приехали на это объявление два кавказца, вышли из машины, на Наденьку посмотрели и даже хотели побить:

— На фиг ты с такой рожей объявление даешь? Мы такое расстояние отмахали.

Вернулась Наденька к Запупере, у его бани на майском солнышке лоскутное одеяло расстелила и загорает нагишом.

Смотрела сестра на ее моцион и не выдержала, взяла совковую лопату и давай Наденьку по голой заднице охаживать. Так и убежала нагая Наденька огородами к себе в дом.

Пока Запуперя баню строил, да у племянника стройматериалы таскал, Наденька ему сосиски варила и кисленького самодельного винца наливала. Наварит компот из дичков, да дрожжей добавит. А как Запуперя стройку завершил – любовь закончилась. Ни сосисок, ни винца. Придет, а Наденька на крыльцо замок повесит и двором ходит. А потом строителю сама счет предъявила:

— Я тебе тысячу рублей на штакетник давала, а ты мне его не поставил.

— Мне этой тысячи только на половину досок хватило.

— Это не мое дело, — напирает Наденька, — взялся – доделывай, или тысячу возвращай. А если нет денег – отдай тележку.

Пришлось тележку отдавать, а тележка на селе – первое дело. Воды бак с колонки привезти, дров, перегной.

Увидела сестра, как Запуперя утром дрова на горбу тащит и говорит:

— Ну что, старый дурак, строил- строил Наденьке и еще сам должен остался.? Как теперь без тележки жить будешь? Правда, любовь зла. Обула тебя Наденька, зубы в задницу вставила, и галстук на мошонку повесила. Говорят, к Наденьке муж вернулся, в отремонтированный тобой дом и в бане, тобой построенной, теперь парится.

Молчит виновато Запуря, только старого кота — самого верного друга поглаживает и вновь политику по радиоприемнику слушает.

 
 

Комсомольская бабка

В молодости бабка Нюра пламенной комсомолкой была, даже избой-читальней заведовала. Но особенно прославилась на весь Холмский район, когда с комсомольской ячейкой барский склеп помещика Корсакова разломала. Дубовый гроб с забальзамированным телом комсомольцы с песнями и частушками целую неделю по селу таскали, аккурат, в честь очередной годовщины Октябрьской революции.

Сие действо было отчасти продолжением могучей деятельности красной избы-читальни, в коей Нюра не только несла грамотность и революционный свет политпроса в крестьянские массы, но и ставила спектакли.

После театра, ближе к вечеру, комсомольская молодежь под гармонику плясала «Чижа». Пляска заканчивалась акробатическими па. Озабоченные комсомольцы переворачивали комсомолок вверх ногами. Трусы, как известно, в те далеки, революционные времена девки в деревне не носили.

А еще разыскала Нюра в отдаленном селе дочку помещика Корсакова, та со своим гимназическим прошлым тлетворное образование крестьянским детям прививала. Спрятаться хотела, контра. Сигнализировала об этом Нюра в письменном виде сразу в Кремль, на имя товарища Сталина.

Было это, или не было, но говорят, что в правление сельсовета сам усатый вождь позвонил. Стушевался председатель доброму говорку вождя, да залепетал не то, что нужно было, в силу классового чутья. Дескать,учительница хорошая и дети ее любят, успехи у школы большие. Послушал Сталин, помолчал и трубку повесил. А через полгода недобитую помещицу-учительницу Орденом Ленина наградили. Вот как можно вождя в заблуждение ввести! Ничто человеческое вождям не чуждо.

Нюрка и потом гражданскую бдительность проявляла, как могла. Назначили после войны в район лесника, которого с царских времен в той округе не было. Поселился он на лесной и заброшенной заимке, чемоданы оставил, а сам в село пехом пошел в сельпо за спичками, табаком, солью, водкой и сахаром. Да заодно хотел с деревенскими жителями ближе познакомиться да приструнить, чтоб в лесу больше не баловались. Заходит он в село при полном параде лесничей формы, фуражку с лакированным козырьком лихо набекрень заломил. А Нюрка, понятно, настоящего лесника, да еще в форме отродясь не видела. Сразу он большие подозрения у нашей комсомолки и малограмотных селян этой формой вызвал. Бабы на завалинках подсолнухи лузгают, щурятся на него и шушукаются меж собой:

— Глядите, шпион!

Тут комсомолка Нюрка в рельс набат ударила и народ собрала. Так и побежала толпа с вилами и косами за лесником с криком:

— Держи шпиона!

Догнали у околицы, наземь повалили, бока сильно намяли, веревками бельевыми связали и в сарай под висячий замок заперли.

Довольная, что шпиона поймала, побежала комсомолка Нюрка звонить из правления в район. Одна радость и надежда леснику была, что председатель этого колхоза образованный человек оказался, бывший учитель. Говорит Нюрке с сомнением:

— А ну, покажите мне этого иностранного агента!

Да как глянул в сарай, обомлел — там лесник, побитый и связанный, в драной шинели на соломе лежит.

Много лет с тех пор утекло, а задор комсомольских лет видно в Нюре, давно уже старой бабке, не пропал. Единственный сын всю жизнь сидел по тюрьмам, внучка Юля восемь лет училась на повара в Холме, а после окончания поварского училища пришла к бабке спрашивать, как варить щи. Видно, тяжела поварская наука, сокрушалась бабка Нюра, сетуя, что за восемь лет можно было институт закончить и аспирантуру в придачу.

Однако сына непутевого и внучку любила. Бабка Нюра очень рукодельной была, каждую весну сама печку перекладывала, столярничала. Сделала даже деревянные кроватки собаке и трем кошкам.

А тут сынок Вовочка окончательно решил с криминальным миром завязать и, после очередной отсидки, к матери насовсем вернулся. А Нюра ему уже комнатку в избе сколотила. Оклеил Вовочка перегородку картинками с голыми женщинами, соседки заходят, фыркают и плюются, только Нюра гордо у картинок встанет и приговаривает:

— Поглядите, как мой Вовочка бабенок любит.

Вовочка, действительно, голых женщин любил, не раз в туалете на автостанции за ними подсматривал, подглядывал и в бане. Только подкараулили его бабы возле парной и чернилами облили. С тех пор к Вовочке приклеилось прозвище – Рябчик.

Нашел себе все же женщину Вовочка-Рябчик, не с картинки, а живую и даже замужнюю – Тоньку Цареву. Привел Вовочка Тоньку, только хотел на кровать определить, а муж Тоньку уже выследил и в избу ломится. Вовочка в окно выскочил, Тонька-под кровать, а муж уж грабли со двора схватил и давай непутевую жену из-под кровати граблями тащить. Одна только бабка Нюра в страхе и печали не осталась. Выскочила на середину улицы и кричит весело:

— И за что же это моего Вовочку так бабенки любят!

Чтобы содержать сына, внучку, да и самой впроголодь на пенсии не жить устроилась бабка Нюра ферму сторожить. Спала она прямо в свинарнике.

— А что, — рассказывает бабка Нюра, — свиней покормлю, винца выпью и прилягу на солому. Крысы прибегут, поедят из свиного корыта, да прямо на меня, как теплое одеяльце укладываются. Мягкие они, как кошечки.

Бывают и такие картины: раннее утро, бежит бабка Нюра по селу и истошно кричит:

— Люди добрые, реактивный самолет у свинофермы приземлился. Летчик-капитан из самого Холма нашу Юльку замуж прилетел забрать, а меня хотел просто изнасиловать. А за Юльку даже Путин сватался, но она Путину отказала.

— А где же сейчас твоя Юлька, — шутят соседи, — беги, обрадуй ее.

— Да никак нельзя, — чуть не плачет бабка Нюра, — она сейчас с Путиным в моей избе водку пьет.

Злые языки говорят, что дочка помещика Корсакова тоже еще жива, и каждый раз в храме о рассудке бабки Нюры молится.

 
 
 

© Андрей НОВИКОВ, 2015

© www.bezhkray.ru, 2015





         

**************

Материалы, размещенные на историко-краеведческом сайте "Бежецкий край" служат просветительским целям, предназначены для продвижения гуманитарных знаний, популяризации творчества авторов. Размещенные материалы не предназначены для какого либо коммерческого использования, при использовании материалов сайта, ссылка на авторов материалов и сайт "Бежецкий край" обязательна.

Администрация сайта с благодарностью примет все замечания и пожелания по работе сайта, сделает все возможное, чтобы предложенные материалы и информация были интересны и познавательны для посетителей, не нарушали авторское право и законные интересы третьих лиц, соответствовали действующему законодательству и этическим нормам.



SmartTop.info